Признание разбойника. Реальная история из жизни

Года два прошло с тех пор, как я слышал этот рассказ, глубоко запавший мне в душу. И кому ни приходилось передавать его своими словами, у всех невольно навертывались слезы на глаза, слушая мою неумелую передачу этого трогательного случая из жизни государственного деятеля, занятого массой всевозможных дел и работ.

Лет пять, шесть тому назад, как передавали мне люди, близко знавшие этого сановника, он получил письмо, без подписи, приблизительно такого содержания:

«Не старайтесь узнать, кто я, — этого Вы никогда не узнаете, — я преступник и убийца; говорю это по совести, так как и у меня, преступника, все же есть хоть капля совести… Да и где Вы будете искать меня, — когда и сам не знаю, на что я решусь — пойду ли в дальний монастырь замаливать свои грехи, или же, если совесть будет слишком мучить, — может, и отдамся в руки правосудия… Но прежде, чем умереть в том и другом случае, я хочу побеседовать с Вами… Повторяю, вы меня не знаете, я же слишком хорошо знаю вас.

Вы знаете, сколько раз вы должны были быть убитыми… Теперь мне все равно: я хочу сказать, что я был одним из тех, которые должны были на Вас наложить руку. Но Господь не попустил мне. Не попустил Он мне и совершить еще более тяжелого преступления — убить и детей беззащитных… Поймете ли вы меня — не знаю, — но человеческая душа, эта искра Божия, у каждого разбойника где-то глубоко, глубоко в самом уголке прячется — и иногда совершенно неожиданно вдруг вылезает наружу… Как? Почему именно в данную минуту? Судить не нам. На все и всегда воля Божия.

Теперь позвольте мне рассказать вам, что я пережил в качестве убийцы, которым я не сделался на этот раз только по воле Божией. Иначе этого объяснить ни себе, ни Вам не могу.

Летом прошлого года без билета прибыл я на пароходе в г. К.; там в это время бывает много богомольцев и нашего брата, «проходимца, тоже достаточно… В монастыре накормят даром, а переночевать летом везде можно, да и поживиться тоже.

Вот иду я с пристани в гору, прохожу мимо калитки, на дверях написано: «Судебный следователь такой-то», — вот и отлично — зайдем к судебному следователю, если попадется кто — скажу по делу, — не попадется, значит судьба.

Встречи никакой не было, и я свободно спрятался за вешалку с платьем, осмотрев предварительно окно, в которое и рассчитывал удрать.

Стою я, завешанный платьем, для предосторожности платок большой, что тут же висел, на перекладину вешалки бросил, чтобы ног моих не видно было, и думаю, что кроме всего прочего, а уж одежа то вся мне достанется… В это время из другой комнаты, через переднюю, прошла молодая маленькая и худенькая женщина с ребенком на руках, вошла в зальцу, посадила ребенка на пол, зажгла лампу.

Вижу — сама хозяйка; соображаю: достатки, мол, плохи, если и прислуги не держат… Зло меня разобрало — из-за этих пустяков, из-за одежи этой — не стоило бы и руки пачкать, а все стою, двинуться боюсь, дверь в зальцу она открытою оставила, так что в передней светло.

Вот зажгла она лампу и остальных детей позвала, — пора, мол, уроки готовить. С одним прочла, другому продиктовала, потом, уложив младшего спать, принесла работу и давай на машине шить. Спросила уроки, перекрестила детей и отпустила их спать, только старшему сказала: мы еще с тобой задачи не кончили, принеси книжку, она у папы в кабинете на столе лежит.

Вышел сын ее, мальчик лет десяти, в переднюю; шевельнулся ли я, или так уже ангел Божий ему шепнул, — только он бегом вернулся в зальцу, прижался к матери и говорит: «Мама, мне страшно! Там кто-то есть!»

«Кто там может быть», — спокойно сказала она; однако, встала и сама принесла книжку, пройдя мимо меня, и начала объяснять мальчугану, что бояться надо дурно поступать, то есть бояться греха, а когда греха нет на душе, — то и страха быть не может.

«А если там разбойник? Настоящий разбойник, который так и родился разбойником?»

Она серьезно, как с большим, стала говорить, что разбойников таких, как он говорит, настоящих нет — Господь их не создавал, а если есть дурные люди, то в этом не их вина, а вина тех, кто их воспитал такими, а если бы, прибавила она, этим людям, когда они были детьми, объяснили бы, что дурно, что хорошо, — верь мне, они никогда бы не были дурными…

Эти именно ее слова были мне больше всего… Вспомнилось мое заброшенное детство, вспомнилось все прошлое, пережитое, когда я никогда и ни от кого не слышал не только слова прощения чужих грехов, но и слова любви и ласки…

Смешно сказать — но заплакал я тут от ее слов.

Ушел спать и старший мальчик. Ну, думаю, сейчас конец; ляжет и она скоро, — тогда и я уйду, не замеченный никем.

Но не тут-то было: она еще очень долго шила на машине, наверно чужую работу, чтобы заработать хотя бы лишний грош для своей семьи.

Начало светать, когда, потушив лампу, она вошла в переднюю, потрогала двери и перекрестила комнату; наконец затихло все.

Мог бы я, кажется, не убивая никого, взять все, что было на вешалке, и уйти, но какая-то великая сила — сила любви матери к детям, для которых трудится эта мать, еще уча их, что люди становятся дурными и злыми не сами по себе, а в силу обстоятельств, заставила меня потихоньку уйти, ничего не тронув в этом доме…

Прошло несколько месяцев. Меня, как убийцу, потянуло еще раз взглянуть на тех, кого я мог убить — и не убил. Теперь уже днем захожу в знакомый дворик. На дворе ни души (значит, и подозрения не было, если так беспечно относятся, промелькнуло у меня в голове).

Подхожу оборванный с котомкой за плечами; у открытого окна сидит моя барыня со знакомой и кофей пьют.

Знакомая и говорит: «Смотрите, какой-то бродяга по двору у вас идет, смотрите, чтобы не украл чего!»

— Что у нас красть? — и выглянув в окно, спросила: — Что тебе, голубчик?

Так меня это слово «голубчик — словно обухом по голове ударило…

Шел я, поистине говоря, как убийца, посмотреть на место, где по своей воле не совершил преступление — и вдруг «голубчик». — Водицы, — говорю, — испить захотелось».

— На тебе молочка и хлеба кусочек, — и подает мне кружку молока и кусок хлеба белого, — сядь гут, на крылечке, отдохни… Денег у меня нет, так хоть кусок подать, — сказала она знакомой.

Сел я, шапку снял, пью молоко и глаз с нее не спускаю, а она продолжает со вздохом:

— Вот болезнь мужа одна сколько денег стоила.

— Что, он теперь совсем поправился?

— Какое, — говорит, — поправился, больной совсем на следствие поехал… Просил было председателя, чтобы назначил другого — только покричал на него, говорит: не желаете служить, никто Вас не держит, — вы и то два месяца ничего не делали, а за вас другие работали… А какое? Точно он, бедный, виноват, что схватил воспаление легкого и пролежал больной…

— Как же теперь его здоровье? Что говорит доктор?

НАЖМИТЕ НА ССЫЛКУ НИЖЕ, ЧТОБЫ ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ
Понравилось? Поделись с друзьями: